18:44 

С тех пор я стал цыганом, сам себе пастух и сам дверь - и я молюсь, как могу, чтоб мир сошел им в души теперь (С)
Название: Начало
Автор: fandom Victorian 2014
Бета: fandom Victorian 2014
Размер: миди, 4116 слов
Персонажи: нмп
Категория: джен
Жанр: повседневность
Рейтинг: G
Краткое содержание: Герберт осваивается в Итоне
Примечание: работа не претендует на историческую точность
Форма для голосования: #. fandom Victorian 2014 - "Начало"

читать дальше

— Мастер Герберт, мы прибыли, — мисс Джепп мягко коснулась плеча мальчика.

— Уже? — Герберт с трудом открыл глаза. Дорожная неглубокая дрема не освежила его, а только нагнала сонную одурь.

— Пойдемте, мастер Герберт, — сказала гувернантка. Она сама словно и не была больше суток в дороге и осталась такой, как была: опрятной, сдержанной и деловитой.

Герберт неловко вылез, почти вывалился из темной теплой кареты в сырые зябкие сумерки.


На заплетающихся ногах он поспешил за мисс Джепп, которая уже входила в тяжелые ворота. Разглядеть их Герберту не удалось: было слишком темно и он торопился.


— Однако вы поздно, — услышал он недобрый, укоряющий голос. — Все ваши товарищи, молодой человек, уже давно в школе.

— Прошу простить меня, сэр, — спокойно ответил Герберт, стараясь,не разглядывая собеседника в упор, все-таки понять, что он собой представляет. — Мне жаль, что я доставил вам неудобства.

— Неудобства? Ну-ну, — человек, который встречал их, мрачно рассмеялся. — А вы, милейшая, здесь ни к чему, — заметил он, — в Итоне, знаете ли, няньки воспитанникам не прислуживают.

— Мисс Джепп не няня! — кажется, Герберт заговорил слишком громко. — Мисс Джепп гувернантка и настоящая леди.

— Может быть, и леди, — хмыкнул встречающий. Он стоял в тени, и Герберт все никак не мог его разглядеть, но по голосу слышал, что это кто-то уже не очень молодой, наверное, старше его отца. — Только вот воспитательница из нее явно неважная, иначе бы она вас кое-чему научила, например, не перебивать старших.


Герберт не то чтобы любил мисс Джепп, но всегда уважал и дорожил ее похвалами. Он уже готов был высказаться прямо и резко, но гувернантка коснулась плеча своего воспитанника.


— Успокойтесь, мастер Герберт, — громко сказала она, наклонилась и шепнула мальчику на ухо: — Не дайте возможность этому джентльмену, — последнее слово она подчеркнула, словно сомневаясь в его истинности, — считать себя правым. Прощайте, мастер Герберт, — громко сказала она. — И мне, и вам уже пора.

— Прощайте, мисс Джепп, — мальчик заставил себя говорить твердо и не позволил дрогнуть ни голосу, ни губам. Он даже помог ей сесть в карету, и его лицо, как хотелось верить, не выразило ничего, кроме сдержанного огорчения.


— Пойдем, — приказал его провожатый и добавил тут же: — Сэр.

В этом «сэре» было, наверное, не меньше яда, чем в «джентльмене» мисс Джепп.

— Куда именно нам нужно идти, мистер?.. — начал Герберт, в надежде, что спутник подскажет, как его зовут.

— За мной, молодой человек, и поскорее. Эй, а ты куда? — это относилось к кучеру Роджеру.

— Отнести вещи мастера Герберта, сэр, — с вежливым достоинством ответил кучер. — Куда прикажете?

— За мной, — буркнул в ответ нелюбезный джентльмен. — Хотел бы я знать, что у вас с лицом, молодой человек? — осведомился он. —Вы недовольны, что приехали в наше скромное заведение, или оно недостаточно для вас хорошо?

— Я вовсе не недоволен, — тихо сказал Герберт. — А если я выгляжу мрачным, то это от усталости, путь был неблизкий.

— Неблизкий путь? Ну-ну, я смотрю, вы не только поважничать, но и похныкать любите? Ничего, наши ученики это из вас очень быстро вытрясут, а что не вытрясут они, — его голос сделался приторным, — то довершат розги.


Герберт вздрогнул. В семье Сигрейвов воспитывали детей в строгости, но отнюдь не руководствовались старой пословицей «Кто обходится без розги, тот губит ребенка». Мисс Джепп прекрасно обходилась без розог, ей хватало других наказаний. Бывало, что она лишала сладкого, приказывала выучить или несколько раз переписать назидательное стихотворение, подходящее к прегрешению, а в самом крайнем случае — прикрепляла на спину бумажку с обозначением вины. Обычно ее приходилось носить очень долго и даже при гостях появляться с нею. Но в этом наказании, как ни странно, было и кое-что приятное, ведь рано или поздно мисс Джепп снимала эту бумажку и торжественно объявляла:

— Вы побороли ваш порок, возьмите же эту бумагу и сожгите ее.


Одно удовольствие было смотреть, как полыхает позорное слово, особенно если рядом присутствовали родители. Мама тогда обязательно гладила Герберта по голове, а девочек целовала. Отец же сдержанно говорил:

— Поздравляю. Продолжай в том же духе, дитя мое.


В первые два-три года своего обучения Герберт сжег десятка полтора таких «пороков», а в последний год мисс Джепп совсем перестала пользоваться этим наказанием. Может быть, она считала, что Герберт поборол все пороки.


Светлые воспоминания заставили Герберта улыбнуться, но мальчик тут же очнулся.

Он был не дома, а в чужой, незнакомой школе — не более как четверть часа, но ему уже казалось, что здесь никто никогда не будет к нему ни справедлив, ни добр.


За размышлениями он не заметил, как вошел в тяжелую дверь и оказался в темном, тесном коридоре, который едва озаряла свеча в руке провожатого.


— Вы голодны, молодой человек? — спросил тем временем помянутый провожатый.

— Я не отказался бы перекусить, — смиренно ответил Герберт, — и, прошу прощения, моя фамилия Сигрейв.

— Сигрейв, — повторил провожатый. Теперь Герберт видел, что он высок, тучен, но совершенно лишен приветливости, свойственной жизнерадостным и добрым толстякам, напротив, он смотрел угрюмо и мрачно, его темные брови с проседью были сведены к самой переносице, а длинный крючковатый нос нацелился на Герберта, как клюв филина на мышонка.

— Сейчас пойдете есть, — хмуро сказал он, — и не извольте привередничать, в поздний час нечего рассчитывать на разносолы.

— Да, сэр, как скажете, — сказал Герберт.


Коридор показался Герберту очень длинным и очень страшным, но, на счастье, он скоро кончился и вывел в широкую залу, которую Герберт мысленно назвал столовой.


— Садитесь куда-нибудь и возьмите себе хлеба, а я принесу соус и пиво, — приказал человек, имени которого Герберт так до сих пор и не узнал.


— Прошу прощения, но… нет ли чаю? — робко спросил мальчик, вспоминая, как предостерегала его мама от неумеренного употребления пива и подобных ему напитков.

— Чаю? В такое время? — возмущенно воскликнул его собеседник, так что эхо отдалось от высокого потолка. — Хотел бы я знать, кто ради вас поднимется и будет его кипятить… Сигрейв, — снова пробормотал он.


Хлеб, который получил Герберт, оказался сухим и уже начал черстветь, пиво было кислым и подозрительно пахло, а соус, лежащий на тарелке, должно быть, оставался там с обеда, потому что успел покрыться сухой корочкой, расчерченной трещинами.


Герберт аккуратно съел кусок хлеба, для виду касаясь им соуса, и выпил с полкружки пива. Он старался есть не слишком медленно, чтобы снова не заслужить звание привереды, но и не суетиться, потому что не хотел, чтобы его назвали обжорой. Может быть, стоило отказаться от еды, но … кто знает, чем его накормят завтра.


Покончив с трапезой, более подобающей древнему отшельнику, чем здоровому мальчику. Герберт Сигрейв был отведен в другое здание, к тяжелой узкой двери.


— Там спальня, — сказал его мрачный спутник. — Войдите, переоденьтесь и ложитесь спать. Форму получите завтра, а пока обойдетесь и вашим ночным костюмом. Сейчас я за вами запру, и больше вы не имеете права выходить из комнаты до утра.

— Да, сэр, — ответил Герберт, но, кажется, его уже не слышали.


Герберт предполагал, что войдет в темную комнату, где спят другие мальчики, в полутьме кое-как откроет свой сундучок, переоденется без шума и ляжет. Если кто-то проснется, он извинится и, возможно, если мальчик не будет против, попробует с ним немного поговорить.


Словом, Герберт ожидал чего угодно, но только не того, что увидел. Вся комната была ярко озарена множеством свечей. То тут, то там на кроватях сидели мальчики разного возраста. Они галдели, смеялись, кто-то что-то ел, а несколько человек играли в карты.


— Давай, заходи, — окликнул один из них, высокий худой мальчик с темными волосами, которые, как заметил Герберт, слегка вились. На вид ему было лет тринадцать, не меньше.


Герберт постоял на пороге и наконец вошел.


То тут, то там раздались насмешливые голоса:

— Застенчивый какой!

— Тихоня!

— Красавчик белокурый!

— Маменькин сынок!

— Или даже маменькина дочка!

— Глядите, да он покраснел!


У Герберта действительно запылали щеки и даже уши. Он перевел дыхание и сказал:

— Здравствуйте, рад с вами познакомиться.


Ответом ему был дружный хохот. Осмелев, Герберт тоже улыбнулся.

Высокий мальчик, которого Герберт сразу заприметил, подошел поближе.

— Нам тоже очень приятно, только знаешь, если хочешь с нами подружиться, изволь без церемоний, понял?


Герберт, приподняв голову, посмотрел на своего собеседника, в его ясные серые глаза, на лицо с тонкими правильными чертами, похожее немного на те головки, что любили рисовать сестры, только живое, озаренное светлой улыбкой и насмешливыми искорками в глазах. Герберт подумал, что новый знакомый очень красив собой.


— Я понял, — ответил Герберт. — Но я все равно рад встрече.

— Ладно, потом освоишься, знакомься. Это Блэр, Джонсон, Филдинг, Грин…


Мальчики один за другим вставали и вежливо кланялись.


Герберт кивал, бормоча вежливые ответы, и потихоньку прижимался спиной к тяжелой притолоке: мальчиков было столько, что у него рябило в глазах и кружилась голова.


— А я Флеминг, — подвел итог красивый мальчик и протянул руку ладонью вниз. Она была узкая, белая, с красивыми длинными пальцами, но, когда Герберт ответил на пожатие, он ощутил в ней неожиданную силу и постарался ответить тем же. У него мало что вышло, но Флеминг посмотрел на него одобрительно.

— Ты как, рассмотрел нашу школу? — спросил кто-то.

— Нет, ведь было темно, — смущенно пояснил Герберт. — Наверное, она очень красивая.


— Будешь летом на каникулы уезжать, попробуй поглядеть на нее, — Герберт удивленно повернул голову. У камина, уткнувшись в какую-то толстую книгу, сидел еще один ученик. Его лица было не видно: он слишком низко наклонялся над страницами. Нельзя было даже понять хорошенько, высок он или среднего роста, тощ или просто строен.— Почему летом на каникулы? — спросил Герберт. — Разве школа исчезнет за ночь?

— Школа не исчезнет, но ты уже будешь настоящим итонцем и ничего рассмотреть не сможешь! — злорадно ответил читатель и вернулся к своей книге.


— Точно! — воскликнул кто-то. — У нас не разрешается смотреть по сторонам.

— А в церкви у нас очень красивые фрески, но их никто не видел, потому что во время проповеди смотрят только на священника.

— А кто не слушается, того секут розгами! При всей школе!

Герберт не сдержался и охнул.

— Грин, у тебя там остались фрукты в коробочке? — крикнул один из мальчиков, кажется, это был Джонсон.

— Кажется, только сливы и орехи, — ответил тот, кого назвали Грином, мальчик примерно одного возраста с Гербертом, но более крепкий и мускулистый.

— Давай сливы и орехи, — распорядился Джонсон. — И пожарь в камине пару гренков. Гренки мне, а орехи ему, вот этому маленькому…

— Я не маленький, — спокойно заметил Герберт, присаживаясь на кровать. — И даже если бы я был маленьким, Джонсон, у меня ведь есть собственное имя.

— Ну так представьтесь, ваше высочество, — крикнул кто-то от тускло светящего камина.

— Я не высочество, — ответил Герберт, — хотя и представляю весьма достойную семью. — Моя фамилия Сигрейв.

— Ого, ну и фамилия! — откликнулся тот же голос. — И чью могилу ты видишь?

— Врага! — в тон ему ответил Герберт.


Снова раздался дружный смех.

— А ты, оказывается, парень не промах и остер на язык, — Флеминг хлопнул его по плечу, крепко, увесисто, но не больно, как мог бы, наверное, сделать старший брат. — Но это еще не главное. Как у тебя со спортом?


— Я умею ездить верхом, — смущенно сказал Герберт. — Но спортом я никогда не занимался.

— Здесь займешься, никуда не денешься. Здесь спортом занимаются все, — деловито пояснил Джонсон, — ну кроме разных рохлей вроде Нытика-Хнытика. Был у нас один такой, вечно то хворал, то нюнил из-за каждого пустяка. Его потом родители забрали.

— Меня не заберут, — сказал Герберт. — И ныть я тоже не собираюсь.

— Вот и правильно. Держи орехи, погрызи сладкое, чтоб у тебя не был такой кислый вид.


Герберт взял у Джонсона несколько засахаренных орехов, но есть не стал.

— А каким спортом лучше всего заниматься? — спросил он. — Или руководство школы решит это за меня?

— Почему же руководство? Ты сам можешь решить, — сказал кто-то. — Ты же не мистер Джеральд, сам сообразишь.


Герберт не знал, кто такой мистер Джеральд, но по громкому хохоту — здесь вообще часто смеялись, гораздо чаще, чем дома, — догадался, что этот человек явно не внушает школьникам уважения.


— А кто это — мистер Джеральд? — осмелев, спросил он.

— Наш учитель греческого и латыни. Кроме своих древних языков, ничего ни о чем не знает, — сказал Флеминг. — И терпеть не может мальчишек, зато обожает возиться со своими античными авторами до поздней ночи. То переводит, то выписывает, то еще что-то делает. Поэтому мистеру Джеральду всегда поручают встречать опоздавших, — докончил Флеминг.

— Тогда я его видел, — подтвердил Герберт. — Только… почему же он работает здесь, если не любит учить детей?

— Скоро сам разберешься, — отмахнулся Флеминг, — насмотришься, — и добавил, покровительственно хлопая Герберта по плечу: — А насчет спорта — подумай о том, чтобы заняться боксом.

— Лучше крикетом, — заметил Джонсон.

— Лучший спорт для настоящего итонца, — послышалось от камина, — это пристенок. Понял? При-сте-нок. В футбол или крикет ты в другом месте сыграешь, а пристенок бывает только в Итоне.

— Дайте мне немножко времени, — попросил Герберт, — а пока я все равно ничего не понимаю.


Мальчики вокруг снова дружно рассмеялись.

— Твоя правда, — сказал Джонсон, похрустывая гренком. — Ничего, скоро разберешься. А в карты ты играть умеешь?

Герберт только покачал головой.

— Сейчас научим, — пообещал Флеминг. — Деньги-то у тебя есть?

— Немножко есть, но… разве в школе разрешается играть на деньги? — Герберт потрогал через одежду свой кошелек.

Снова раздался дружный хохот.

— Здесь много чего запрещено, а что не запрещено, то не полагается, — услышал он. — Только кого это волнует. Уж во всяком случае, не учителей.


Герберт колебался. Конечно, его учили, что азартные игры и вредны, и опасны, но, с другой стороны, можно же попробовать не увлекаться. Да и когда еще его примут в игру и в компанию? Не сочтут ли гордецом, если сейчас он откажется от игры?


— Садись рядом со мной, я буду тебя учить, — велел Флеминг.

— Может быть, пока не стоит играть на деньги, — заметил Герберт. — Я ведь еще не знаю правил и ничего не умею.

— Быстрее научишься, — сказал Флеминг. — Давай, садись и доставай деньги.


Герберт немного поколебался, но наконец решился и осторожно достал из кармана драгоценный кошелек.


— Смотрите, какая прелестная вещица! — засмеялся кто-то.

— Подарок от невесты!

— Ах нет, от милой матушки!

— Ты и вправду матушкин сынок, да, Сигрейв? — Флеминг улыбнулся, но Герберту показалось, что он открыто над ним смеется.


Он почувствовал, как к его лицу, как и всего четверть часа назад, приливает кровь, но уже не от стыда и смущения, а от гнева.


— Этот кошелек, — мальчик спрятал вещицу в карман, — мастерила моя младшая сестра. Я люблю ее и дорожу ее подарком, а если бы кошелек был сработан моей мамой, дорожил бы им не меньше, а может, и больше. Тот, кто осмеливается смеяться над такими чувствами, — недостойный и низкий человек.


Герберт уже жалел о том, что начал говорить, но не мог остановиться и оборвал речь,

только когда ему уже не хватало воздуха.


Повисло глухое молчание. Слышно было, как потрескивает пламя свечей и тихо дышат немногие из учеников, которые предпочли спать, а не проводить вечер в свое удовольствие.

Флеминг повернулся к Герберту, схватил его за воротник — теперь-то юный Сигрейв по достоинству оценил твердость и силу его руки — и процедил сквозь зубы:

— Если бы я был таким низким, как ты говоришь, тебе бы, Сигрейв, сейчас не поздоровилось. Ты бы действительно «увидел могилу», причем свою собственную. Но тебе повезло, ты сильно заблуждаешься, и я предоставляю тебе очень хороший выбор.

— Какой? — хрипло проговорил Герберт.

— Либо ты прямо сейчас во всеуслышание откажешься от своих слов, либо я попробую заставить тебя сделать это завтра, на площадке. Ну что, выбирай!


Герберт молчал, глубоко задумавшись.

Если он сейчас откажется от своих слов, он поступит не так, как надлежит настоящему Сигрейву. А если он согласится неизвестно на что — наверное, на драку, вряд ли это понравилось бы маме. Хотя… если он не вступится за свою семью, кто он будет после этого?

— Завтра на площадке, — твердо сказал он.

— Ну смотри, — протянул Флеминг. — Хорошо ли подумал? Имей в виду, еще ни один Флеминг не прощал клеветы англичанину, — горделиво произнес он и вскинул голову.

— Ни один Сигрейв еще не отказывался от своих слов, — ответил Герберт ему в тон. — Я не хочу быть первым. И не буду.


Флеминг снисходительно улыбнулся.

— А ты, оказывается, смелый и горячий — на словах. Посмотрим, не остынешь ли ты завтра.

На незамысловатую шутку никто не засмеялся.

— Надеюсь, не остыну, — Герберт постарался ответить ровным, холодным голосом. — Но теперь я предпочел бы лечь спать. Где здесь можно переодеться.


Тишина прорвалась смехом, но уже не таким веселым, как прежде, а тяжелым и напряженным.


— Ты можешь переодеваться где угодно, — Флеминг сохранил спокойствие. — И не надо думать, что на тебя кто-то будет смотреть. Разве что у тебя есть татуировка.

— Нет у меня никаких татуировок, — хмуро ответил Герберт. — Всем доброй ночи, благодарю за компанию, — заявил он, вспомнив о приличиях и, не обращая внимания на новые подначки, пошел к своему сундучку.


Переодевшись, он опустился на колени и прикрыл глаза. Мама ведь говорила, если будет совсем трудно, нужно помолиться. И раньше это помогало.

Кажется, кто-то хихикал над его старомодной ночной рубашкой, но Герберт старался их не слушать и не слышать.


Однако если Флеминг хотел, чтобы Герберт не спал всю ночь и тревожился о завтрашнем дне, он преуспел. Большая часть учеников уже улеглись, все огни были потушены, а Герберт все не спал и смотрел в темноту, которую едва-едва освещали последние угли камина. Что-то завтра будет? Он заснул только под утро, которое в Итоне наступало очень рано.


***


Когда они проснулись, едва рассвело, а комната за ночь простыла насквозь. Как-то здесь будет зимой, думал Герберт, ежась от холода и торопливо надевая положенную форму: бриджи, рубашку со странным воротником и жилет.


Как оказалось, по дороге в часовню вполне можно смотреть по сторонам, но совершенно не хочется: лучше уж закрыть глаза и подремать на ходу, тем более что товарищи напирают сзади и не дают остановиться ни на минуту.


Фрески в часовне виделись Герберту чем-то смутным и неясным, не имеющим ни очертаний, ни красок, а проповедь скользила мимо ушей, как нудный осенний ветер. Длинная столовая с высоким потолком показалась ему еще холоднее и темней, чем накануне. Баранина, лежащая на столе несколькими тяжелыми порциями, предназначенными, видимо, для всех учеников, не вызвала у Герберта особого аппетита, но голод уже давал о себе знать.


Только теперь Герберт увидел старших учеников, важных, гордых и мрачных. Они подходили к столам и тяжелыми ножами отрезали себе куски мяса. Один, другой, третий…На долю Герберта пришлись мясной ошметок и два куска хлеба с тонким слоем масла. Он ел не торопясь, как привык дома, за что и поплатился. Один кусок хлеба достался ему, а второй канул неведомо куда.


Герберт догадывался, куда — очень уж хитро на него посматривал сосед, уже взрослый молодой человек. Но, поразмыслив, юный Сигрейв не стал привлекать к себе внимания. Здесь много чего запрещено, и кого это волнует», — вспомнил он слова Флеминга. Утешало хотя бы то, что хлеб и мясо были вполне свежие и к ним полагался горячий недавно заваренный чай, а не кислое пиво, от которого пахло уксусом. Впрочем, вкус пищи сейчас мало тревожил Герберта.


На занятиях он был вял и рассеян: да и как было сосредоточиться на том, что происходит здесь и сейчас, если думается только о том, что будет ПОСЛЕ.


На первом уроке, впрочем, ему повезло. Это было занятие по французскому языку. Учитель месье Перре, маленький, нервный человек неопределенного возраста, суетливо метался между столами и то и дело обращался к кому-нибудь из учеников с возмущенными тирадами на французском языке. Кого-то он ругал за леность, кого-то за неаккуратность и за другие многочисленные недостатки. Если бы Герберт мог думать о том, что происходит вокруг него, он бы непременно заметил сильный акцент учителя. Однако мысли его были далеко, и был сурово осужден за рассеянность и невнимательность на уроке.


Герберт машинально извинился и пообещал впредь быть более сосредоточенным, но сказал это по-французски: мисс Джепп в свое время очень неплохо выучила и его, и сестер. Не было более надежного способа покорить сердце месье Перре, был он французом или не был. Он восхищенно всплеснул руками, подошел поближе к Герберту и начал радостно его расспрашивать обо всем: сколько лет он учил французский, кто его учитель и у кого, в свою очередь, сам учитель научился французскому языку. Когда же он узнал, что мисс Джепп, оказывается, несколько лет жила на севере Франции, пополняя свои знания французского и преподавая английский в брестском пансионе, его ликованию не было предела.


— Я вас прошу, я вас прошу, — настойчиво повторял он, — непременно напишите вашей наставнице и спросите ее, не в пансионе ли мадам Пуле она жила. И обязательно передайте ей, что ваша подготовка выше всяких похвал. Мадемуазель Жже наделена истинным даром педагога.


Герберт немного смущенно принимал комплименты, отнекивался и обещал непременно выполнить просьбы месье Перре. Этот разговор затянулся чуть ли не на половину занятия.


Учебный день медленно тянулся своим чередом. Прошел урок арифметики. Учитель, длинную фамилию которого Герберт не запомнил, тоже обратил внимание на рассеянного мальчика и хотел его побранить.

Кто, то, кажется, приятель Джонсона, вступился за него.

— Прошу прощения, сэр, — сказал он, — Сигрейв приехал сегодня поздно вечером и не успел отдохнуть с дороги.

— Разве же вы дадите, — пробормотал учитель арифметики. — Мистер Сигрейв, на первый раз я буду к вам снисходителен, но в следующий раз я не потерплю невнимательности и рассеянности.

Герберт пробормотал извинения и попытался слушать учителя и смотреть на темную доску.


Когда в классную медленными тяжелыми шагами вошел мистер Джеральд, Герберт обрадовался, что впереди сидят двое довольно высоких мальчиков. За ними можно было попытаться спрятаться.


Мистер Джеральд заговорил на латыни, и бояться стало некогда. Мисс Джепп превосходно владела несколькими европейскими языками, которые преподавала юным Сигрейвам. Увы, глубокими знаниями языков древних она похвастать не могла. Поэтому теперь Герберт был вынужден очень внимательно слушать мистера Джеральда, чтобы хоть что-то понять.


— Сигрейв, — услышал Герберт и тотчас был атакован сложными, хитроумно построенными вопросами, полными незнакомых слов.

— Все как я и предвидел, — изрек мистер Джеральд уже по-английски, когда Герберт ничего не ответил. — Нерадив и туп. Что ж, вы получите примерное наказание, молодой человек. Для начала перепишете первые четыре главы из «Энеиды» к завтрашнему дню. Может быть, это внушит вам уважение к благородной латыни.

— Да, сэр, — покорно отозвался Герберт.


Сразу после урока, едва их отпустили, он услышал тихий шепот над ухом:

— Что, Сигрейв, готов?

— Готов, — хрипло ответил Герберт.

— Ты простудился или просто боишься? — спросил кто-то, кажется, Джонсон.

— Кажется, простудился, — ответил Герберт, едва удерживаясь, чтобы не пожать плечами и хоть так дать выход дрожи.


— Тогда пошли, — приказал кто-то, и все пошли. Герберт оказался в самом сердце мальчишеской гурьбы, которая медленно, но неотвратимо вынесла его из класса, провела по лестнице, по брусчатке двора и наконец остановилась, занеся в темный угол, заросший с нескольких сторон кустарниками.


Мальчики отхлынули от Герберта, взяв его и Флеминга в широкое, но прочное кольцо.

— Ну что, начинаем? — Флеминг скинул верхнюю одежду одним легким движением прямо на руки кому-то из зрителей.

Герберт замешкался и долго возился с мелкими пуговицами, но через несколько минут и он остался в рубашке.

— А теперь …


Герберт услышал странный, непонятный вскрик. Наверное, он должен был быть сигналом к началу, потому что Флеминг встал в странную позу, размахнулся и крепко ударил Герберта. Мальчик пошатнулся, чувствуя, что земля под ногами становится похожа на зыбкую трясину, наугад взмахнул сжатыми кулаками, попал во что-то мягкое и … повалился на холодную землю, еще покрытую кое-где последней зеленой травой.


— Эй, ты чего? — Флеминг наклонился и стал поднимать Герберта. Руки у него были крепкие, ловкие и сильные. Он одним движением подхватил Герберта под лопатки и поставил на ноги.

— Ты что, никогда не дрался, что ли? — спросил он.

— Нет, — ответил Герберт.

— Ты, наверное, просто не догадывался, что я собираюсь с тобой драться, да? — задумчиво сказал Флеминг.

— Нет, я догадывался, что же тут не догадываться, — Герберт попытался улыбнуться. Ему было зябко, а разбитый нос щипало.

— Так чего же ты тогда? Ты же мог отказаться! — загудели вокруг голоса наблюдателей, зрителей и сторожей.

— Не мог, — твердо сказал Герберт и шмыгнул разбитым носом.

— Тогда пошли, — сказал Флеминг. — Пойдем спросим воды, умоешься. Я-то думал, ты только на словах смелый, а ты, оказывается, вот какой. Я бы так не смог, — он приобнял мальчика, тепло и крепко, совсем по-братски.

— Платок у тебя есть? — спросил он Герберта.

— Есть, только он в кармане остался.

— Раз так, одевайся и вытрись как следует, — распорядился Флеминг.


Еще недавно единая и, кажется, нерушимая группа рассыпалась на маленькие пары и тройки. Поединок кончился, не начавшись, и уже никого не интересовал.

— А что у тебя с платком? — заметил Флеминг, когда Герберт стал тщательно вытирать нос. — Ты что, плакал, что ли?

— Когда уезжал из дома, — признался Герберт. Отчего-то ему совсем не было стыдно.

— А, это бывает, я тоже плакал, когда в первый раз уезжал. Привыкнешь еще. Ну пошли скорее. Неохота учителям на глаза попадаться.


Кое-как отмывшись и приведя себя в порядок, Герберт и Флеминг снова вышли из здания. Опершись на стену, они смотрели вокруг. Солнце клонилось к закату, прямо в темно-лиловые тучи, подсвеченные нежно-розовым, но еще было достаточно высоко, чтобы стены и крыши не мешали его увидеть.

— Сюда бы Люси с Элси, — задумчиво сказал Герберт. — Они бы обязательно написали такую акварель.

— Люси с Элси — это твои сестры? — поинтересовался Флеминг. — А кто из них тебе кошелек мастерил?

— Элси, — объяснил Герберт. — Она настоящая мастерица.

— А посмотреть можно? — вдруг спросил Флеминг. — Да не бойся, я не отберу.


Герберт протянул ему кошелек. Флеминг долго вертел его в руках и наконец сказал, возвращая:

— Красивая работа, моя сестренка такие когда-то тоже делала.

— А как ее зовут? — спросил Герберт.

— Ее звали Хелен. Она прошлой осенью умерла, а меня и на похороны не отпустили.

Герберт притих.


— Тут строгие правила, — нарушил молчание Флеминг. — Особенно если кто-то, как я, на дурном счету. Меня раз в месяц обязательно секут, особенно если виновников какой-нибудь шалости не отыщут, тут на меня и сваливают, — Флеминг мрачно рассмеялся.

— Тебя часто секут? — спросил Герберт. — Это, наверное, очень больно и стыдно.

— Да ерунда, — Флеминг зевнул. — В первый раз — больно и стыдно, конечно, а потом привыкаешь. Знаешь, что я тебе скажу, — добавил вдруг Флеминг, подняв палец вверх,

— если итонец ни разу розог не попробовал или под розгами хоть раз пикнул, то это не настоящий итонец.


— Я не хочу заслуживать розог, — признался Герберт.

— Заслужишь, куда денешься, вон, ты, говорят, уже «Энеиду» заработал. Смотри, ты у нашего Джеральда перепишешь ее не по одному разу.

— Я так и понял, — Герберт вздохнул.

— Зато, говорят, ты француза нашего поразил? Ты у нас знаток этого языка?

— Не совсем знаток, — Герберт смущенно опустил глаза. — Немножко знаю.

— Будешь за меня писать кое-какие задания? — спросил Флеминг. — А я тебе за это с древними языками помогу, договорились?

— Договорились, — кивнул Герберт.


— Слушай, а у тебя, ты говоришь, деньги есть, — вспомнил Флеминг.

— Двойная крона, а что?

— А у меня, — Флеминг хитро улыбнулся, — полсоверена. Давай сложимся и устроим пирушку.

— В честь чего? — не понял Герберт.

— А в честь нашей дружбы. Ты же мне теперь друг?

— Друг, — Герберт счастливо улыбнулся и подал Флемингу руку.

— Вот и отлично. Есть тут неподалеку одна отличная лавочка, я тебе расскажу, как до нее дойти, и напишу список, чего лучше купить… Эй, ты чего испугался?

— Разве нам не запрещено покидать школу? — спросил Герберт.

— Эх, маленький ты, Сигрейв. Всему тебя еще надо учить, — сказал Флеминг. — Ладно, пошли отсюда, уже свежеет, да и уроки нам с тобой надо готовить.

@темы: Фандомная битва, викторианская Англия, оригинальное, проза

URL
   

Ни дня без строчки

главная